Медузы после шторма. Снова о простых и грустных истинах…

…или глубины человеческой психики, которые плавают всегда на поверхности.

Строго говоря, это продолжение поста о том, зачем люди таки разевают щачло. Простите, я знаю, что моя манера изъясняться многих коробит, но таки что вы хотите от провинциального быдла. Я веду к тому, что манифестации человеческой природы, наиболее часто проявляющиеся и наиболее упорно игнорируемые (я много размышляю о людях в последнее время) — это вовсе не бином Ньютона. Проще говоря, люди прискорбно предсказуемы, а их повседневные «бытовые» мотивы поведения более чем очевидны. До чего, должно быть, скучно жить психологам!

И на этот раз я приведу цитату фантастически проницательного мужа, эту цитату я произносил множество раз, и ещё чаще о ней вспоминал. К сожалению, вспоминал всё же недостаточно часто; я — человек, и мне ведомы мои несовершенства в той же мере, как ведомы и ваши. Увы, понять — ещё далеко не значит побороть.

Итак, к цитате.

Мы считаем здравомыслящими лишь тех людей, которые во всем с нами согласны.

Вот так просто. Автор фразы — мой мифический возлюбленный, незабвенный Франсуа Де Ла’Рошфуко. Поэт шестнадцатого века, не написавший ни единой рифмованной строфы — именно его всяческие высокодуховные и бесталанные ханжи всех времён так и норовят обвинить в беспросветной мизантропии, подпихивая под это подлое и абсурдное обвинение свои мелкие, никчемные теории о трагическом любовном разрыве.
Ханжей хватает и сейчас, и в шестнадцатом веке дела обстояли ничуть не лучше, я вас уверяю. И нет большей обиды для представителей касты самодовольных негодяев, нежели прищемленный хвост и вынутые на поверхность мотивы их любовно взлелеянного благонравия.

А меж тем, именно этому занятию — проветриванию гнилой требухи общества на семи ветрах — и предавался вдохновенно сей славный сын дома Ларошфуко. Франсуа сделал себе хобби из того, что говорил вслух вещи, о которых коллективный договор той эпохи велел молчать до гроба. И многие из его речей будут верны до второго пришествия, ибо человечество, по большому счёту, не меняется. Количество вообще редко переходит в качество.

Итак, мы считаем разумными, толковыми, дельными исключительно тех людей, чей образ мысли по конкретному вопросу походит на наш собственный. Не надо рассказывать мне басни, что это не так в вашем конкретном случае. Да, бывают эпизоды, когда ты можешь произнести про себя: «а он умный парень, хоть я с ним и не согласен!». Но не лги себе, это случается вовсе не часто. И чем интенсивнее противостоит идеология твоего собеседника твоему собственному взгляду на мироздание, тем менее ты склонен признавать за оппонентом ум и право на мнение. Искренне сказать себе, имея в виду принципиального идеологического и метафизического врага, что этот человек умён — значит встать на его позицию и принять в себя возможность такого подхода. Для подавляющего большинства людей это совершенно, на сто процентов неприемлемо. Никакого снисхождения к противнику! Смерть, погибель и пепелище вырожденческим ублюдкам и скотам!

Мы смотрим вовне из туннеля, дорогие мои дамы и господа, длинного и узкого туннеля, стены которого облицованы осколками витражей наших жизненных опытов. Только океан может принять в себя сто мутных потоков и остаться чистым. Только Будда может принять в себя сто потоков — и не счесть их мутными.

Я всё сказал. Ниже вы найдёте ещё несколько цитат того, кем я восхищаюсь (наверняка лишь потому, что наши мысли сходятся).

P.S. О Ларошфуко. Кое-кто из вас может заявить, пожалуй, что я просто-напросто сам мизантроп, выгораживающий родственную историческую душу. You know what? Fuck you!

Боится презрения лишь тот, кто его заслуживает.

Люди недалекие обычно осуждают всё, что выходит за пределы их понимания.

Высшая доблесть состоит в том, чтобы совершать в одиночестве то, на что люди отваживаются лишь в присутствии многих свидетелей.

Желание вызвать жалость или восхищение — вот что нередко составляет основу нашей откровенности.

Мы всего боимся, как и положено смертным, и всего хотим, как будто награждены бессмертием.

Чаще всего сострадание — это способность увидеть в чужих несчастьях свои собственные, это — предчувствие бедствий, которые могут постигнуть и нас. Мы помогаем людям, чтобы они, в свою очередь, помогли нам; таким образом, наши услуги сводятся просто к благодеяниям, которые мы загодя оказываем самим себе.

То, что мы принимаем за благородство, нередко оказывается переряженным честолюбием, которое, презирая мелкие выгоды, прямо идет к крупным.

Мы менее стараемся быть счастливыми, чем казаться такими.

Мы нередко относимся снисходительно к тем, кто тяготит нас, но никогда не бываем снисходительны к тем, кто тяготится нами.

На свете мало порядочных женщин, которым не опостылела бы их добродетель.

Миром правят судьба и прихоть.

Приличие — это наименее важный из всех законов общества и наиболее чтимый.

Слабость характера нередко утешает нас в таких несчастьях, в каких бессилен утешить разум.

Не может отвечать за свою храбрость человек, который никогда не подвергался опасности.

Нередко нам пришлось бы стыдиться своих самых благородных поступков, если бы окружающим были известны наши побуждения.

Суждения наших врагов о нас ближе к истине, чем наши собственные.

Старики потому так любят давать хорошие советы, что уже не способны подавать дурные примеры.

Вернейший способ быть обманутым — это считать себя хитрее других.

В людях не так смешны те качества, которыми они обладают, как те, на которые они претендуют.

Чтобы оправдаться в собственных глазах, мы нередко убеждаем себя, что не в силах достичь цели; на самом же деле мы не бессильны, а безвольны.

Чем бы мы ни объясняли наши огорчения, чаще всего в их основе лежит обманутое своекорыстие или уязвленное тщеславие.

Чтобы вступить в заговор, нужна непоколебимая отвага, а чтобы стойко переносить опасности войны, хватает обыкновенного мужества.

Теги поста: , ,

Никто ничего не сказал.

Выскажись?

Добавить картинку
Protected by WP Anti Spam